21bv - Илья Вавилин - Услышаннное в тишине


Илья Вавилин


УСЛЫШАННОЕ В ТИШИНЕ

рассказ

 

Глава 1

     Приближался ясный вечер теплого февральского дня, центральные московские улицы были заполнены шумом машин, толпами людей и медленно падающим снежным пухом. Все шумело, трещало и спешило куда-то, на улицах царил хаос. Уходил очередной день, остывало далекое и светлое Солнце, и чуть только краснота коснулась его лучей, улицы стали заполняться людьми. Люди спешили, шли, проталкивались друг между другом, бежали, пропускали, обходили машины, тащили за собой всякие вещи, исчезали в домах. Снежинки появлялись прямо из воздуха, из вечерней золотистой синевы, и светились, плавно опускаясь к земле. И на темных одеждах идущих куда-то людей незаметно появлялись белые шестиконечные звездочки, и также незаметно исчезали, делаясь капельками воды. Машины с резким шумом проносились по дороге, уничтожая осевший снежный пух. Солнце занималось красноватым светом, уходящий день ожидал приближения темноты. Так или почти так на город накатывалась ночь. И вот, на одной из центральных улиц среди идущих людей появилась девушка. На ней была серебристая шубка, порванные в некоторых местах, но довольно еще приличные джинсы, на ногах — коричневые сапожки. Девушка была скорее высокая, чем низкая. Или, может, так казалось из-за очень нежного ее сложения. В ней была какая-то небрежность; казалось, в ней почти нет силы, усталость была очень заметна, но она как бы и не думала об этом, просто шла себе и шла и, казалось, совершенно безо всякой цели; впрочем, на самом деле так оно и было. Ее задумавшиеся голубые глаза, помня лишь какое-то одно свое выражение, смотрели куда-то вверх, сквозь людей и стены домов, в какую-то далекую, известную только ей одной точку. Ее немного бледное, но красивое и нежное лицо казалось прозрачным. Ее глаза, небрежно раскинутые черные волосы, приставшие к брови шестиконечные снежинки, все это как-то выделяло ее лицо, да и вообще она выделялась. Она шла как-то подчеркнуто прямо и медленно, и даже спокойно. Скорее, не шла, а плыла, будто снежинка, которую манил куда-то вперед легкий ветерок, как снежинку, манил ее куда-то вперед. Туда, вслед за вереницами уносящихся вперед машин. Там, над этой туманной кипящей людским хаосом далью, медленно опускалось засыпающее Солнце, окрашивая небо прозрачной золотистой тишиной. И все эти звуки, черные громады домов, обозначавшие улицы города, все это поднималось вверх, постепенно превращаясь в тишину уходящего на ночь Солнца. Скоро стемнеет; когда станет темно, все должно будет успокоиться и заснуть, дабы фатум успел совершить все свои чудеса и смог обозначить следующий день. И для той, которую встретили мы, фатум совершит свое чудо. Ведь почти каждый шаг ее делался понятным ему, и чудеса, в буквальном смысле слова, происходили с девушкой уже давно. Ее звали — Весна, она одна среди многих-многих девушек имела такое имя. Хотя, родившись, она сделалась Олей, но произошло маленькое чудо: один старый человек с каштанового цвета глазами, случайно встретив маму с пятилетней Олей, назвал ее Весной. И Оля согласилась: надоело быть Олей, буду теперь Весна, и перестала реагировать на свое прежнее имя. Врочем, сейчас казалось, что она этого не помнит; эта история принадлежала к тем полулегендам, которые родители со смехом рассказывают уже взрослым детям. И может, знала Весна об этом со слов матери. Но все же имена должны оправдывать выражаемый ими смысл, тем более, что и сама Оленька захотела однажды стать Весной. И вот уже восток заливает небо густой синевой и видна уже над городом большая и высокая звезда, и золотистый закат стал уже почти красным, и длинные тени поползли от людей, и огни показались в высоких силуэтах домов.
     Люди поминутно цеплялись за Весну, один раз ее едва не сбили с ног. И только, может быть, ее легкость спасла ее и заставила оказаться стоящей, прислонившись к углу какого-то желтого дома. Это немного вывело ее из забытья, и Весна увидела прямо перед собой растущую на маленьком кусочке земли плакучую березу. Порыв ветра тронул ее ветви и несколько снежинок унеслось куда-то в темноту по какой-то узенькой улочке, уходящей в сторону. Шелест ветвей чем-то поманил Весну, она посмотрела туда, в темноту: эта дорожка оканчивала ту улочку, по которой Весна шла недавно, там не было ни людей, ни машин — только два ряда старых желтых домов провожали застилающий улицу снег куда-то к себе в темноту. Примерно от того места, где сейчас стояла Весна, начиналась другая широкая улица, по которой уходили люди и уносились машины. Она огибала центр, и так, наверно, по таким улицам, можно было объехать вокруг всей Москвы. Плакучая береза, как герб печали, проводила Весну на эту пустынную улочку. Весна послушно шагнула туда и тишина обняла ее. Здесь было тихо, хотя откуда-то сзади еще доносился шум, но вскоре и он сделался далеким и мягким приглушенным гулом. Теперь Весна шла, немного опустив голову, все тем же медленным шагом, но глаза ее делались все более живыми и беспокойными. Весна думала о чем-то своем, но из движений ее стала исчезать та былая небрежная легкость. Все тело ее наполнилось силой, Весна вся напряглась. Весна сжала в кулачке ремешок, что был накручен на запястье ее белой, казалось, прозрачной руки, на ремешке болталась сумка, ударяясь обо все встречаемые на пути Весны предметы, по пальцам стекла и упала на снег капелька крови, ногти на пальцах вонзились в ладонь, ее глаза заметались, в них запрыгала темнота. Не следует думать, что на улице было так же темно — прямо перед Весной было светлое белое пространство, тьма шла сзади, она медленно накатывалась, ложась всей своей массой на снег за спиной. В желтоватых кирпичных домах, встающих вдоль улицы, стали появляться светящиеся огоньки; словно подмигивая Весне, огоньки стали провожать ее куда-то вперед, в тишину этой улицы. Там, впереди, невдалеке, поперек улицы вырастал длинный и высокий дом, отгораживающий эту улицу от остального города. И тут вспыхнули яркие, подслеповатые от нежного пуха два огня появившейся впереди машины. С нарастающим шипением, будто змея, выползающая из своей норы, показалась и унеслась мимо голубая “вольво”. И Весна, шедшая посреди дороги, отскочив к стене, увидела на заднем сиденье, у стекла, куклу Барби в голубом русском сарафане с испуганным лицом и каштановыми глазами. Водитель, человек лет сорока, одетый почему-то в одну лишь вязаную домашнюю кофту, увидев Весну, как-то нервно повел машиной, но, сделав зигзаг, удачно выровнялся и унесся со странно бешеной скоростью. И Барби, стукнувшись головой о стекло, свалилась куда-то в салон. "Почему он так, что с ним?" — произнесла Весна совсем тихо, она стояла, прижавшись спиной к дому, и смотрела вслед этой “вольво” на оседающее облако снежной пыли — там, дальше, поднимался город, и в совсем тихий уже гул его влился шум этой машины. Весне как-то неожиданно для себя почему-то стало немного жаль этого человека на дорогой машине. Весна взглянула на темно-синее уже небо, как бы ища там что-то, но только нежные пушинки снега, цепляясь за распущенные волосы Весны, сползали по волосам на дорогу и уносились куда-то вдоль улицы, они гладили волосы Весны — словно бы само небо ласкало ее. Легкий порыв ветра зацепил прядь волос, метнулся куда-то мимо Весны, и она почувствовала у себя на лбу поцелуй; нежный и немного холодный. Там, далеко, куда уносился ветер и где волочился между домов снег, перегораживая улицу, словно обозначая конец ее, стоял широкий многоэтажный дом с темными, почти черными окнами. Весна оттолкнулась рукой от стены дома, приподняла голову, опять устремившись взглядом сквозь этот дом в ту, известную одной только ей, точку. Весна сжала уже явно уставшими руками свою сумку. И уже сила совсем исчезла из нее, любой совсем незначительный ветерок мог свалить ее, и только очень немногие люди могли прочесть в ней надежду, и еще, быть может, кое-что, что выражаться может совсем по-разному, и чаще в очень непонятных вещах (казалось бы, и вовсе даже не свойственных этому характеру). Непонятных не только для окружающих, но и для самого этого человека, ибо происходит это "нечто" по сути на очень глубоком, на подсознательном даже уровне, и назвать это можно особым душевным делом, которое поначалу выражается в этих вот вещах непонятных и неуловимых, но по сути рождающих целые потоки событий и всяческих изменений в человеке, так что после этого люди говорят, что несмотря на все душевные противоречия, время это было интересное, и много чудес произошло в те дни, и во многом переменилось их отношение к жизни, да и сама жизнь переменилась, но сказать так могут, конечно, немногие. Только те люди, в жизни которых случались подобные периоды. И события чудесные, хотя, конечно, если можно назвать их так, случались с Весной последнее время весьма часто.


Глава 2

     Весна стояла в коридоре поезда дальнего следования. Положив ладони на стекло, она провожала взглядом вереницу деревьев, замечая, как текут провисшие провода между столбов, стоящих почти вплотную к полотну, по которому уносился поезд. Весна вместе со своим отцом ехала в маленький русский городок. Отец Весны был врачом, он ехал в командировку для какой-то консультации в больницу для душевнобольных, что находилась в том городе.
     Весна, проучившись год на историческом факультете Московского университета, зачем-то устроилась работать медсестрой к отцу. Может, сам предмет истории повлиял на нее так? Она не собиралась уходить из университета, но интересовать Весну стало что-то совсем иное, нежели история. Медсестрой Весна работала исключительно только из-за необходимости где-то работать. Весна перестала записывать стихи, которые писала всегда... Впрочем, теперь Весна ехала с отцом не в качестве медсестры, ей хотелось просто так посмотреть этот город и это место. Отец сидел в вагоне и говорил с каким-то человеком. Весна стояла перед окном, придумывая какой-то рассказ. Она видела одну из сцен. Сцена была ей уже прекрасно известна, но Весна вглядывалась в нее, пытаясь понять суть, которая все время ускользала. 806 год, маленькое славянское поселение. Весна видела, как совсем еще молодое, малиновое Солнце окрашивало  теплым красочным оттенком снежную долину. В  маленькой деревушке появляется жизнь, из домов выходят люди, несколько всадников медленно отделяются от группы домов, направляясь в город, обнесенный крепостной стеной, что за пять или шесть верст от деревни. Деревушку огибает река, и на противоположном берегу далеко, там, где горизонт, видна черная точка — это всадник, он почти не движется в ясном морозном воздухе. Девочка лет пяти смеется и играет со своей молоденькой мамой, та останавливает, успокаивает дочку. На  фоне двери стоит отец девочки, он улыбается своей молодой жене — губы у нее красные-красные, и глаза смеются, он только вышел на улицу и ему хорошо от морозной прохлады. Потом, словно нечаянно, появляется в деревне гул от топота коней. И ожило сразу все в один миг.
     Серовато-черная, смешанная со снежной пылью масса людей на конях появляется в деревне. "Степняки!" — крикнул кто-то и затих. Лица этих людей, покачиваясь, плыли в снежной массе. Та  женщина,
что играла с девочкой, растерянно поплыла в воздухе и упала на спину. Ее муж, взяв откуда-то копье, бросился на обидчика, но какой-то воин, что был ближе к нему, небрежно махнул саблей, словно бросил какие-то слова этому мужчине, и тот, кивнув воину в ответ, свалился куда-то в сугроб. Девочка, не понимая происходящего, стояла среди несущихся воинов и смотрела на них, зачарованная. Чуть позже, когда степняки исчезли там, где появились, унося с собой то, что нашли в деревне, эта девочка так и стояла, не понимая ничего. "Постигая цену счастья," — пронеслось в Весне. Мать этой девочки с совсем уже стеклянными глазами лежала на снегу, и губы у нее были красные-красные. Просто кровь не запеклась, она заледенела на морозе. Черная точка на горизонте превратилась в силуэт всадника. И птица, скользящая по утреннему небу, метнулась в сторону от этого селения. А ветер заворачивал спиралью огонь, которым пылали подожженные дома. Руки Весны лежали на стекле вагонного окна, казалось, видя отражение этой картины. И одна ветка проносящегося мимо дерева чуть не коснулась этого окна.
     Место, в которое приехала Весна со своим отцом, оказалось обычным маленьким русским городком с монастырем, речкой и невысокими кирпичными домами, которые переходили ближе к окраине в  маленькие деревянные избушки. Провела здесь Весна около недели, жили они в гостинице, отец работал, а Весна ходила по городу безо всякого дела, иногда, впрочем, заговаривая с какими-то странными и непонятными людьми. Эти люди смотрели ей в глаза и медленно и размеренно рассказывали о  своей жизни, и Весна им отвечала, с трудом находя слова. Так, после одного такого разговора, она почувствовала себя больной и целый день просидела в номере, глядя как двигается стрелка на будильнике, что стоял на столе. Только в последний день своего пребывания в городе она пошла в больницу и, не найдя там ничего интересного, отправилась обратно в гостиницу. Весна подошла к набережной  реки, что была еще на территории больничного сада, и у самой воды она увидела двух женщин: медсестру лет двадцати пяти, что работала в больнице и больную девушку непонятного возраста — ей могло быть и шестнадцать, и все тридцать.
     — Привет, Весна, — сказала медсестра, — меня Словенкой зовут.
     — Здравствуй, а откуда ты знаешь мое имя?.
     — А мне твой папа о тебе сказал.
     — А что он еще говорил?
     — Да ничего... — было видно, что Словенка врет, — он сказал, что приехал с дочкой и что дочку зовут Весной. А почему тебя зовут Весной?
     — Ну тáк вот... — пожала Весна плечами.
     — Ну ты меня извини, — заговорила Словенка, — я болтушка такая. Может, я не в свое дело лезу?
     — Да нет, отчего же, тут и дела нет никакого, — сказала Весна и замолчала.
     — А это вот Ия, — показала Словенка на девушку, что стояла у гранитного бортика на берегу и смотрела в серебристую черноту незамерзшей реки. Весна посмотрела на Ию, и та повернулась. Весна увидела темные, как вода в реке, широко раскрытые глаза девушки и немного приоткрытый рот. Во взгляде этой девушки была надежда, она смотрела на Весну, прося о чем-то и обещая непременно отдать за это. На Словенку Ия смотрела точно так же.
     — Ия может вылечить любую болезнь, — сказала Словенка, взглянув на сумасшедшую девушку, — она кладет руки на плечи больного человека, и у  того проходят все болезни, и потом она крестит  этого человека на всякий случай, чтобы опять не заболел. — К ней иногда даже специально приводят людей, — прибавила Словенка после паузы.
     — А отчего же ее держат здесь? — спросила Весна.
     — У нее мозг парализован почти весь, она не может ничего понимать, подойди к ней, она вылечит тебя, — попросила Словенка Весну.
     — Да я ничем не больна, — возразила Весна, подходя к Ие. Весна хотела взять Ию за руки, но та провела кончиками пальцев по плечам Весны, чуть  касаясь ее одежды и затем отстранила ее от себя. Весна отошла на два шага, все также не сводя взгляда с глаз Ии. Ия, улыбаясь, повернулась к бортику из камня, собрала руками снег с каменных плит, боком вырастающих из земли.
     — Ты и вправду не больна ничем, — сказала  Словенка.
     — А много она людей лечит?
     — Ну, иногда — да. Но ты не говори о ней, об этом знать не надо, понимаешь меня?
     — Да, — ответила Весна.
     — А Ия, знаешь, — это такое русское имя, оно означает "фиалка".
     — Да, но знаешь, она больше на василек похожа.
     — Почему?
     — Она красива, как васильки, которые растут в поле.

     Весна стояла почему-то боком к Словенке и смотрела на другой берег реки. Там из снега торчали молодые еще веточки тополей, и где-то на горе виднелись темные домики какой-то деревушки (больница была совсем на окраине), и там, дальше, возвышался лес, из-за которого несся звук поезда. Высоко в небе плыла какая-то птица.
     — Весна, а откуда ты знала, что ты не больна? — поинтересовалась Словенка.
     — А? — повернулась Весна. — А я тут у вас простудилась немножко, по городу гуляла, и за день все сошло само собой и я не лечилась никак, просто в номере была.
     — Ну, а как тебе город?
     — Да много тут у вас людей интересных!
     — Да ладно, брось ты, Весна, чудные они люди-то и пьют все, а потом вот сюда попадают. — Последние слова Словенка произнесла с грустью.
     — А что, бывает такое? — отозвалась Весна.
     — Да Миша тут!.. был у нас один такой парень, — с жаром стала говорить Словенка, — жил нормально, ходил все голубей пускал да на березы  любовался, а потом забросил это все, иногда пил, но не так часто, как другие, и к людям стал с чем-то приставать, на заборах все лица разные стал рисовать и цветы всякие, а потом выламывал эти  доски и говорил, что мол не так выходит... Ну, и шизофрения у него оказалась, забрали в конце концов его сюда. А он сбежал вот прошлой зимой в тапочках, на дорогу вышел, стоял, машины останавливал, чтоб до Коломны довезли, а это через Москву, и на юг потом куда-то хотел уехать, и заплатить обещал, говорил, что у него там тетя живет. А тети у него и в помине не было. Ну, была... да она умерла у них же в доме, когда ему еще шесть лет было. Ну, его нашли и обратно вернули в больницу к нам, а он через неделю умер, а здоров был как незна кто, и вот взял, так, ни с того ни с чего и умер, он смеялся, веселый был, а потом взял и умер, вот, понимаешь, Весна?
     — Да, понимаю, — ответила Весна.
     — Понимаешь? — вопрошающе посмотрела Словенка и подошла к Ие, — у нее платок съехал, поправлю сейчас.
     Ия смотрела сквозь Весну, не трогая своим взором ничего в Весне, и Иино немеркнущее отношение к Весне сменилось измерением того, что уже никак не связано с той ситуацией, в которой находилось все тело Ии и сама Ия. Весна внимательно вгляделась в нее, пытаясь разобрать Иино чувство, но это Весне не удалось, она столкнулась с беловатой скалой, напоминающей луч, направленный прямо в глаза.
     — Я понимаю, я чувствую, что он умер, — произнесла Весна и ее брови вздрогнули на миг, она задержала их так, казалось, чтобы нереальный свет не унес Весну в неизвестное ей. Весна чувствовала, как тает легкий нежный расслабляющий снег у  нее на руках, каштановые волосы увивали ее лицо. И воздух неистово дернулся снегом, и пустое пространство замерцало блестящим пухом, понеслось Словенке и Ие в глаза, с головы Весны прямо ей в  руки свалился темный обруч, и потом словно захватил силуэт Весны, вдохнул в ее грудь неистовую свободу, чтобы та удержалась на ногах и не упала. Словенка как-то странно почувствовала себя, не нашлась что сказать, и ее вдохновенное в тот момент молчание заворожило Весну, и Весна перебила Словенку, сказала, что поняла ее чувства, и бросилась объяснять Словенке ее молчаливое лицо. И Словенка вроде бы прониклась этим, и это осталось в ней, а Иин взгляд после удара молчаливого колокола и слов Весны оставил это молчание в душе Словенки, и Словенка смущенно стала что-то говорить, похожая на себя молчаливую. И потом Ия направилась в дом, а Весна пошла искать своего отца, чтобы уехать обратно в Москву, и они уехали этим же вечером, и всю ночь Весна помнила Ию. Отец Весны чему-то радовался вместе с дочерью, совсем не вникая в то, что прежде Весне показалось игрой. Этот факт, замеченный Весной, странно отразился в ней, и уже в Москве, когда Весна снова вспомнила Ию, у нее опять появилось болезненное состояние. Простуженная Весна одиноко бродила по комнате и вечерами смотрела на Луну сквозь зеленоватую штору, играла на рояле “Лунную сонату” в честь этой зеленоватой Луны, свечи мерцали, стоя по краям рояля, напевая Весне ее детство, и так неслись дни, пока Луна не оказалась светлым серпом, и ясность не покинула ночи, как подумала Весна.


Глава 3

     Утреннее розовое чувство свечения за окном  рисовало по шторам цветное отношение с будущим днем для Весны. Болезненная лень навевала каштановый сон, будто чей-то взор падал на ресницы Весны и насильно пытался прикрыть их, Весна противилась сну всей душой, но рок был неумолим, и тогда Весна, абсолютно не зная указания этого ненужного ей рока, встала. Весна была немного больна, но спать она не хотела. “Опять он, рок, находит меня, и я не увижу позднего февраля, я не больна,” — решила Весна про рок. Про рок в своей жизни Весна знала, и потому абсолютно осознанно выругала рок про себя — в ней был тот фатум, который знал чувство ее сути, и в этот момент Весна ясно узнала чувство этого фатума и унеслась в этот день. Встав, Весна поняла в себе полное  отсутствие желания находиться в доме из-за гнетущего чувства сравнения Солнца и света, что освещал всю ее судьбу, связанную с недавней поездкой, после которой Весну догнала эта болезнь, ведь в доме нет Солнца, и это ее девственное, нестоящее суждение велело Весне знать, что Весне суждена другая судьба, нежели та, которую видела Весна в себе, вспоминая недвижное дыхание Ии. И тогда  Весна решила, что она прочтет в недвижном дыхании дня, что за судьбу должна она чувствовать и исчезла из дома. И такой, идущей по московской улице, она и оказалась видной вечеру. Тогда Весна и перестала вспоминать свою поездку, забыв о том, что знало в ней, как узнавать суть ее солнечной судьбы. А утром этого дня, когда Солнце прогоняло от Весны рок, Весна оказалась сидящей на бульваре, и танцующий снег заворожил ее, пока не сказал Весне, как тают его объятия от любого напряжения над этим снегом света. И так таяли истории в ее чувствах, являя ей что-то от любви к смертям. И это так. Снег — это не благой воск судьбы, что дарует только лишь для души, не для сердца, только лишь для души, для того что любит в человеке. И Весна встала и двинулась сквозь танцующий золотистый от Солнца звездчатый пух. Так приказывала ей душа. Она приказывала так, как Весна знала. И Весна вошла в какую-то сероватую арку, ведущую с улицы на двор, сквозь дом. Под ногами у нее хрустел лед. Весна вошла в какой-то двор с красноватыми стенами, заметила перед собой окна абсолютно лишенного цветов дома. И, поворачиваясь от нежелания видеться с этими окнами, Весна увидела в себе чувство ландыша, растущего перед ней, прямо  из морозной снежной стихии нарисовалась белая с  черными куполами церковь. Весна разглядела церковь и увидела, что над куполами нет крестов. Весна знала такую судьбу крестов с куполов, но здесь  в Весне проявилось нечто новое, от чего у нее поднялись брови и глаза бросились смотреть куда-то в никуда, и там, далеко, взгляд Весны и остался, и из души в сердце бросился образ души Ии, именно ее лицо смотрело так же, как лицо Весны, только у Ии было лицо, которое уже смотрит, а у Весны было только что выражение такого лица. Весна заметила это в себе и, осознав снова свою свободу, которая будто покинула ее, двинулась к церкви. Весну вела тоска этих крестов, и ей стало жадно интересно, куда эта ее тоска приведет. Весна ухватила в себе это чувство и стала его постигать. Первый раз Весна осознала интерес от тоски. Она села на  снег и стала думать об этом, и сон исчез из ее тела. И через некоторое время Весна почувствовала, что стены этого дворика начинают давить на нее, пытаясь выразить ей что-то, ведь столько жизни неслось внутри этих стен. "Стены же не видят Солнца за куполами без крестов," — подумала Весна, но кому нужны эти стены, если они до сих пор еще живы, просто есть чувства об этих стенах в тех людях, кому нужны эти стены, никто же, кроме пуха снежного, не разбивался о бесчувствие, которое могут скрыть эти каменные плиты в себе. "Странно, такой пустынный дворик”, — думала Весна. “А что в церкви-то?" — произнесла она снегу и двинулась к самой церкви. Весна заглянула в оконце, заметив, что вход в церковь, который Весна увидела сразу, попросту замурован. Сквозь окно Весна увидела какой-то хозяйственный инвентарь и, забыв об этом, заметила в стекле свое отражение. По темным волосам ее были раскинуты звезды из снежных пушинок. "Это как ночь," — сказала Весна церкви. ““Просто снег иногда — как звезды," — это ты мне сказала, церковь, значит, ты жива, и я поняла, что мне интересно еще. И как исчезает тоска — это тоже сказала мне ты, тоска исчезает в звездах, потому что не умирают звезды, как и ты, церковь". Только тоска у Весны не прошла, это она тоже поняла. Весна отошла от церкви, пытаясь выйти обратно на бульвары и внезапно обернулась, заслышав шаги. Она увидела человека, идущего ей навстречу, его черный силуэт выписался на фоне беловатого пространства, и увидев Весну, человек нисколько не обратил на нее внимания. Весна остановилась и все продолжала смотреть на него. От легкого ветра клубились черные волосы этого человека, его глаза что-то искали, он очень внимательно осмотрел церковь, посмотрел на купола, медленно поднимая голову, потом перекрестился, поклонился церкви и медленно побрел в сторону Весны. Когда он проходил мимо, они встретились глазами. И Весна почувствовала, что в этом человеке скрывается давняя печаль. "Он не верил, что я почувствовала его взгляд," — сказала про себя Весна, увидев, как метнулся его силуэт, споткнувшись о кусок кирпича, тропинка была узкая, и он был чуть-чуть впереди Весны. Потом человек стал падать, и Весна рванулась, чтобы поймать его тело, впереди были ступеньки, и человек по счастью попал рукой в сумочку Весны, которая лежала на ступеньке. Весна увидев это, мгновенно вернулась в свое прежнее состояние. Странник повернулся и, улыбаясь, вернул ей сумочку. Весна взяла свою сумочку, и странник увидел бледное лицо Весны, и ему показалась эта бледность естественной. "Спасла ты меня этим, — услышала она слова, — ты уронила, вот, у тебя  сумочка испачкалась вся," — сказал странник. Весна сама положила туда свою сумочку, но она не сказала об этом страннику. "Это счастьем стало, что сумочка лежала там," — произнесла Весна,  улыбаясь. Потом странник покрестил ее и они расстались. "Он ищет душу, — подумала Весна, уходя туда, откуда появился странник, — его голос сказал печалью, но о чем сказал — я не поняла, он ищет душу, он не поверил в то, что мне так интересно было здесь оставаться, он не понимает, что это душа”. И Весна направилась в город. Она видела в воображении начало девятнадцатого века, что смотрит в лицо человека, идущего по дороге так же, как и этот, этот человек-странник, граф, вернее, графский сын (как это он себе представлял), просто он как-то стрелялся, и его жене после того как он убил своего соперника, стало одиноко в своем доме. И вот однажды утром, когда осень стала покрываться снегом, граф взял и ушел, и вот так вот шел, пока не понял, что он — странник. И вот он видит, чуть наклонив голову вбок, церковку, чей колокол найдет его душу, и люди смотрят на этот храм и там, впереди, за людьми, монах служит уже. И вот странник замечает осуждающий взгляд, что падает на блудницу. И тогда его голос серебром печали произносит слово: “Покайтесь”, — и люди отступают на шаг. И колокол вторит ему. А иногда его видят нагнувшимся у ручья, и странник видит в нем свое обгоревшее от дорог лицо. Но только куда он идет? Он же и так служит Ему, отреченный от всего, кроме души. Только философ может подумать, что в Нем любит себя и свою душу в себе, ведь храмы дарят душу Его сутью красоты.

 

“А сам-то он, должен же он видеть душу в себе?” — думала Весна. Она вышла на улицы города и остановилась, созерцая мир, раскинувшийся перед ней. Она думала: куда же ей идти? Из двери, неподалеку от нее, выбежал молодой человек в аккуратном костюме, в его руках была папка с какими-то бумагами. Выбегая, он оказался рядом с Весной, смотрящим на нее. Потом он сел в машину, и весь день что-то ничего не выходило, и он боялся головной боли вечером. Только, когда он ехал в машине, беспокойство вдруг прошло, он вспомнил девушку, и она, успокоив его, вскоре исчезла из его памяти... А Весна пошла по какой-то улице, она пошла туда, где увидела интересные по  архитектуре дома и исчезла в тех районах, созерцая несущийся куда-то мир. Эпоха же, что не предрешена, Весну мало интересовала, и вскоре она забыла то, что решила об этой эпохе, которая либо неминуемо умрет вся, либо осознает, что она, эпоха, — эпоха души. Весну интересовал закат, чтобы пришло в ее жизнь то, что ей одной будет ведомо.

Облетали листы
И ветер так жалобно пел
Простите лунные сады
Никто вам песни спеть не смел
Простите горечь сны
Я знаю вы
Меня с судьбой венчали
Вам болью отвечали
И души тихо так
На плаху шли
Я обещаю
И обещаний не сдержу
Я вопрошала
Не слушайте мои мольбы
Я понимала и цвела
Когда ж я умерла?


Глава 4

     Когда зимняя февральская темнота заволокла город, из некоего когда-то побеленного дома вышел некий человек в черном пальто, в блестящих кожаных — тоже черных — перчатках. Лица его почти не было видно, оно, скрытое — все так же блестящими и черными — прядями волос, выражало вдохновение и говорило, что не хочет знать ни о  чем, кроме одного. Это одно и было на скрытом лице. Человек шел между домов и было чувство, что идет он куда-то по делу. Впрочем, он шел, опустив голову, и ни разу не повернулся, и ни разу не огляделся вокруг себя, шел из переулков в улицы, проходя по каким-то темным дворам.
     — Димка! Привет, — перед человеком стоял, как видно, его друг, ибо улыбка радости мелькнула в лице его, — да вот, иду, — сказал человек, — слушай, — продолжал он (они встретились глазами и Димка, так звали этого человека, увидел перед собой полные синевы глаза), — где же ты был? Я с лета не видел тебя.
     — Да я тут, в Москве, а что?
     — Я живу с Анной, нам почему-то не звонит никто.
     — Кость, ну что же ты сам мне не позвонил? Да ладно, к черту, не мог, значит, просто дико рад видеть тебя.
     — Пойдем куда-нибудь, — предложил Костя.
     — Пойдем! пойдем вон туда, — Димка махнул рукой куда-то по дороге.
     — Слушай, снег такой чудный, новогодний прямо, серебристый, — говорил Константин.
     — Да, и к концу зимы высыпал, — согласился Димка.
     — Меня вот в театр за билетами послали, а я что-то вышел не там, пошел, ладно, думаю, пройду по городу остановку, а то что на метро ехать? здесь, вон, хорошо, тихо, сказка, от этого снега деревья белые все.
     — Да, деревья белые, даже вечером белые, — сказал Димка.
     — Да, уж ночь скоро, — заметил Костя.
     — Да, ночь... — и с этим Димка затих. Так, молча, они прошли, может, минуты две. — Я летом в Питер ездил, возвращался через Псков. С Анной ездил. Знаешь, это еще не Север, но от Севера  много там: храмы чудные, мужественные такие и нежные. Это летом было... Все зеленое и древнее, древность просто во всем видно. И река прозрачная, спокойная. И рябь, как трепет.
     — Да, я в Псков давно съездить хочу, да вот, отчего-то не знаю, не выходит.
     — Там монастырь, он белый, как снег, даже еще белей, и башня монастырская с поля видна, как лебедь над водой, и поле там зеленое, не золотистое, не рыжее, как у нас обычно бывает, и ветерок в нем играет иногда.
     — Там леса, наверное, хорошие?
     — Не знаю, про лес я как-то не помню... Там кресты на храмах, если издали смотреть, они иногда с небом сливаются, будто и нету их вовсе. Анне еще это понравилось, она как ласточка на Солнце от этого сверкала.
     — А как она?
     — Да вот, — Константин показал безымянный  палец с серебряным кольцом. На нем было "Cпаси — Cохрани", — нашла она эти кольца и заставила меня их купить. Я не хотел, но купил, конечно. Она  сказала, что мы обручены и расписываться никогда  не станем, — Димка посмотрел — прелестное кольцо, — да, ты знаешь, я сначала не хотел покупать, потом купил, и с ним хорошо, спокойно как-то, но  я могу его снять — это не крест, я крест недавно снял, когда спать ложился, положил рядом, а наутро просто душно было. Посмотрел на крест, а он как бы говорит: “Ну что ты меня снял?!” Это, знаешь, как с Анной иногда бывает. Отойти от нее не могу. Крест не могу снять, а кольцо — просто, хоть мы как бы и обручены этими кольцами, — и Костя повернул на пальце свое кольцо.
     — Да нет, кольцо твое не снимай, это у меня куча перстней было, да все не мои, я их всех в кости проиграл, — и Димка усмехнулся.
     — Ну да, ты можешь.
     — А что с ними, с деньгами да с камнями делать? Проиграешь — и свободно, будто камень с тебя свалился. — Да ты Ане-то привет передай, я зайду к вам, непременно зайду.
     — Да она, она молчит все, не говорит ничего, я хотел заставить ее делать что-нибудь, играть, или рисовать, или писать что-нибудь. Раньше-то она, как писала... Пастель вот ей даже купил, пастель хорошая такая, "акварельная". А она все молчит. Да нет, она молодец, она честная.
     Откуда-то из темноты выплыл мужик, посмотрел на ребят, подошел к Косте:
     — Послушай, командир, дай закурить, а?
     Костя отдал ему всю пачку, и мужик куда-то отшатнулся, взглянув на Димку.
     — А тут, знаешь, — вновь заговорил Костя, — иду, тут впереди дядечка идет такой хороший, такой в пенсне идет, прохаживается, подходит к нему человек широкий такой, чуть согнувшийся, просит  закурить. А дядечка ему так: "Вали отсюда". Курносый дядечка такой оказался.
     — Нет, знаешь, — вспыхнул Димка, — я тут действительно человека хорошего встретил, тоже алкоголик такой редкостный, пристал ко мне, я его напоил, сам пить не стал, конечно, ну да это ерунда все, я ему рассказал одну вещь про себя, так вот, он единственный, кто в это поверил, понял просто, что как я говорю — так и было.
     — А  кто он?
     — Да не знаю, граф Монте-Кристо такой, только пьяный до безумия. Он говорил: я тебя отблагодарю, да давай встретимся. Я его до дома дотащил, он все клялся мне в чем-то, а потом стал сестру младшую мне предлагать и сказал, что она и как  человек мне нужна будет.
     — А он потом смешон не был тебе?
     — Нет. Главное, что он почувствовал мой рассказ.
     — Расскажи и мне тогда.
     — Вечером, в июле, часов в семь я бродил по Москве. Я был очень счастлив тогда, в этот вечер было Солнце, оно лилось сквозь зеленые листья и тополиный пух метался везде. Я оказался на чистой и пустой улочке, там было много зелени. И я увидел эту девушку. Она шла впереди меня, у нее был большой бело-синий платок, сложенный на плечах треугольником. Она держалась за его концы, и ее бело-желтые волосы были раскинуты поверх этого платка. Она шла чуть согнувшись, глядя на землю перед ногами. Я шел за ней, у меня раскрылись глаза, и я смотрел на ее фигуру. Потом она посмотрела на Солнце, развела руки и повернулась, словно танцевала вальс. И я понял, что на этот раз я не ошибся, точно. Но ей было двадцать четыре, а мне пятнадцать, и я был ребенком, и знал это. И у меня не было ничего, что я мог бы отдать ей, и я знал, что не могу потерять ее. Просто раз в жизни так бывает. Мне казалось так тогда. И я подбежал к ней. Она заметила меня. Я стоял перед ней, раскрыв рот. У нее были часы такие на руке, фиолетовые, с золотыми стрелками и браслет был синий, и так быстро бежала секундная стрелка.
     — А сколько времени? — спросил я. Она посмотрела на часы.
     — Не знаю, они отчего-то встали.
     — Ну почему ты так говоришь? Они же идут сейчас!
     — А почему ты спрашиваешь? У тебя у самого часы. И точней моих с цифирками. — Она взяла мою руку с часами и показала мне, — посмотри сам, — и я сказал:
     — Спасибо, — я не мог выдумать лучше. И она кивнула мне, мол, все хорошо, и повернулась, чтобы идти дальше. И тогда я не выдержал:
     — Но все же! — она повернулась, села на корточки, на землю:
     — Что, милый, что? Почему я не сказала тебе? Ты же про другое думал.
     — Но я не знал, что тебе сказать.
     — Так и сказал бы, что любишь меня, блудницу.
     — Ты не блудница, я люблю тебя.
     — Что же ты боялся, если с такой легкостью  простил меня.
     — Я многим так пытался сказать.
     — Забудь это, милый, — она взяла меня за руку, — это трудно выдержать, то, что ты сказал, хватит им. Поверь мне, я сама такая.
     — Да я не помню этого!
     — Помнишь, милый, помнишь, — и я, может, немного обиделся, и она, конечно, заметила это, —да не обижайся ты, пойдем, я скажу, как не помнить этого. — И она сказала: — Я Наталия, если что, — и я сказал:
     — Наталия, я убью их всех для тебя, — и она  сказала:
     — Убьешь, убьешь, конечно, убьешь, только забудь об этом на минутку. Вон, видишь Солнышко? Оно покраснело от твоих слов.
     — Прости, я забыл, конечно.
     — Прощаю. Пойдем скорей, — я посмотрел на Солнце, потом стал смотреть на нее. Она держала меня за руку, — ну ты идешь?
     — Я? Конечно, Наталия, я пойду с тобой, — ее рука как-то оказалась в моих руках и мы пошли. И потом мы оказались у нее дома, в трехкомнатной квартире. Она показала на прикрытую дверь и попросила:
     — Ты не ходи туда, если сможешь.
     — Да, конечно, — ответил я.
     — Хочешь вина хорошего? — она открыла одну, тоже прикрытую, дверь, приглашая меня, — тут у меня гостиная, тут никого не бывает, — и тут я понял, что не смогу сдержать данного ей слова. Она усадила меня за стол и сдернула шторы с окон, — я сейчас, — она вышла из комнаты. И тогда я тоже вышел, и когда она оказалась на кухне, я  подошел к той комнате, куда она просила не ходить, и открыл дверь. Там был полумрак. Дорогие вещи. Широкая постель со скомканным одеялом. И на постели валялась свеча оплавленная. И одеяло было с каким-то зеленоватым фосфорным оттенком. Я принялся разглядывать эту комнату. Потом сзади подошла она и прикрыла мне руками глаза. И во мне проснулось чувство: “не надо”, но я не сказал этих слов. А она потом как бы засмеялась и спросила:
     — Угадай кто.
     И я ответил в тон ей:
     — Наталия, конечно же, — и потом еще некоторое время она была какой-то странной. Она сказала:
     — Ты не должен был видеть эту комнату, но раз захотел — то все уже. Признаться, я сама тебе это предложила. Ну хочешь, заходи, — и я сделал несколько шагов. Там был хороший ковер, несколько картинок на стенах, тюлевые занавески, было чисто и аккуратно. Почему я сперва решил, что там дорогих вещей много? Я не знаю. Там не было ничего. И я как-то даже разочаровался в этой комнате.
     — Ну что, посмотрел? Неинтересно ведь, правда? — она обняла меня сзади и хотела прижаться к спине, — пойдем, подари мне лучше дивный вечер, — она поцеловала меня сзади в голову и увела. В гостиной на столе стояло два хрустальных бокала с красным, чуть окрашенным в белое, вином, и на бокалах были блики от заходящего Солнца. В гостиной было как-то радостно. Эта комната как-то обнимала, и слетала тяжесть, которую я не заметил и которая появилась, вероятно, там, в той комнате.
     — Ну вот, теперь ты будешь моим мужем. И я буду делать как скажешь, только смотри, чтобы я была счастлива.
     — Наталия! Да делай ты то, что ты хочешь делать.      — Ну тогда подойди к окну, я хочу познакомить тебя вот с этим Солнцем, — она показала на заходящую звезду, — я дружу с ним, ты запомни его, родной, и дружен будь с ним всегда, прошу.
     — Обещаю. А как?
     — Иди по Земле так, как оно светится и смеется, и все видит, и обо всем знает.
     — Да, Наталия, конечно, я сделаю так, — и я прижался лицом к ее груди, — оно греет, как ты.
     — Ну вот, видишь, ты что нужно понимаешь. А теперь я хочу выпить с тобой этого красного вина.
     — Ну так садись, любимая, — я пододвинул для нее стул.
     — Спасибо, дорогой, — и я сел напротив и взялся за бокал. — Послушай, — сказала она и взглянула на меня. Я поднял глаза. Она сидела передо мной, легкая и счастливая, будто ей было шестнадцать, в зеленом с темно-синим платье, и глаза у нее были серо-синими и красная с черным полукруглая гребенка была вставлена в ее белые волосы с солнечным отсветом, и красноватый светящийся камень был на безымянном пальце ее руки. Раньше я не видел этого камня у нее. Она надела его как-то незаметно от меня. Я посмотрел в ее глаза. Оттуда лилось белое-белое чувство, и эта волна прошла по мне сверху вниз.
     — Послушай, — сказала она, и это чувство еще усилилось, — знаешь, возьми этот бокал за самую ножку, когда мы чокнемся, будет хрустальный звук — тебе.
     Мы так и сделали. И это белое чувство в каком-то своем максимуме продержалось секунд семь и так нежно и ласково пропало.
     — Ой, слушай, горячий ты такой! — сказала она, — вот я тебя уже немного знаю.
     — И я тебя — сказал я.
     — Давай раскроемся совсем. Пойдем, забудь ты про это вино, оно невкусное.
     — Да, конечно, Наталия, — она взяла меня за руку и привела в третью комнату, — знаешь, хорошо, что ты меня Наталией завешь, а не любимой  там, дорогой или маленькой. Это так хорошо, ты всю меня знаешь.
     — Я не знаю, Наталия, — я посадил ее в кресло и стал целовать.
     — Знаешь, знаешь, — вздохнула она, — знаешь же, что говорить.
     В комнате стоял рояль. Постель, несколько книжных полок и стол. И на столе я заметил кувшин глиняный. Я подошел к нему, чувствуя ее взгляд на  себе. Она все также сидела в кресле. На кувшине был рельеф: какой-то средневековый воин держал женщину-пленницу за волосы. Та хотела вырваться, но не могла. Я повернулся и Наталия вздрогнула  всей грудью.
     — Что это?
     — Это? Я на раскопках нашла.
     — Да? А как это...
     — Ну в селении одном, на раскопках. Это вот Сайми, — она подошла и показала на женщину, – это по поверью одного степного народа — душа. Они исчезли, эти степняки, где-то веке в двенадцатом. Это у них миф такой был. К этому человеку, — она показала на воина, — пришла душа Сайми и сказала, что любит его. А тот обрадовался и они стали говорить. Но этот воин не понял Сайми и испугался ее. И сделал ее рабой. Ну, знаешь, как в книге Бытия про Еву и Адама сказано. У них тоже такая вот вера была.
     — А откуда ты знаешь?
     — Ну я же исторический кончила. И все. Правда. Больше неоткуда, — она дрожала всем телом и, верно, пыталась скрыть это, но не могла. Мне тогда так понравилось ее понимать... Она делалась счастливой и мне захотелось что-нибудь сказать, чтобы  она решила, что я опять ее понял. И тогда я замолчал и стал думать, что бы сказать. И тогда я заметил ее краем глаза. И тогда мне захотелось, правда, понять ее. Я стоял и молчал, гадая про себя, что  вымолвить. А она сказала: — Ну вот, ты понял меня.
     Секунд через пять я уже стоял и смотрел в окно, и держал этот кувшин руками. Я был похож, наверно, на ученика, который забыл стихотворение и пытается разглядеть его на потолке. И она положила мне руки на плечи.
     — О,  черт! — “черт” было мое любимое слово, — как я люблю тебя! — я повернулся к ней, пытаясь поцеловать, а она отступила на шаг.
     — А почему? За что? Как? Скажи же мне.
     — Ну я не знаю, Наталия... У тебя волосы, как у Сайми.
     — Но у меня же белые, а у нее, вот, смотри, явно черные.
     — Ну и что? — она как-то сразу сдалась и оказалась на полу на коленях, и я стал целовать ее.
     — Подожди, милый, сейчас, я твоя, — она дотронулась до дивана. И я посмотрел на окно и заметил на складке шторы фотографию женщины.
     — А кто это? — она посмотрела:
     — Это моя мать, только она умерла. Видишь,  посмотри на нее.
     — А отец?
     — Отец живой, он в больнице, доктором работает.
     Когда она сказала “посмотри на нее, она умерла”, в комнате на мгновение появилась та тяжесть из той первой пустой комнаты, и мне показалось, что я чуть схожу с ума, но потом это прошло.
     — Наталия, — она повернулась испуганно, — а теперь как мне сделать тебя счастливой?
     — Не надо, ты уже сделал. Лучше иди сюда, — ее рука лежала посреди груди, она сидела на постели, — дай мне руку.
     — На.
     — Теперь пойдем, — я повел ее в ту комнату.
     — Не надо, зачем, я ненавижу ту кровать.
     — Я же обещал, ты будешь счастлива. Ну садись же, Наталия, ну забудь, что у тебя мама умерла! — ее голова была у меня на груди и я гладил ее волосы и целовал. Там, в этой комнате действительно было очень тяжело темно. Или пусто. Не знаю.
     — Но, Костя, понимаешь, я же угадал, что сказать. Это же про маму, это же глубже! Там же, в  комнате, была смерть! И я сказал, что ее, смерти, нет, если ты Наталия. И то, что ты любишь, есть по сути. Я сказал именно так. Просто это произошло.
     Они стояли и смотрели друг на друга.
     — И что она? — проговорил Костя.
     — У нее не было ни слез, ничего, она довольно долго тихо так пролежала у меня на груди. А потом она сказала:
     — Нужна я тебе, или нет — помоги мне, сними с меня эту одежду дурацкую.
     Я расстегнул пуговицы на ее платье. Собственно, это было не платье, а кофта и юбка, такая, длинная и просторная. Синевато-серебристая. Наталия светилась, как будто не было ни судьбы страшной, ни заклятой Сайми, ни Сатаны. Я чувствовал эту тяжесть пустоты в комнате и за пустотой не чувствовал ничего. Я помнил про эту любовь мою к этой девушке и целовал ее.

     — Не умерла мама, не умерла, — Наталия повторяла это всю ночь.
     — Теперь ты не помнишь. Так и должно быть, — произнес я. Потом Наталия сказала:
     — Ты лежи и не делай ничего. Я сама буду тебя целовать, — и я спросил:
     — Наталия, у тебя тут свеча лежала?
     — Да не нужна свеча теперь никакая, успокойся. Хотя прости, все равно не сможешь.
     — Знаешь, Костя, я не умею, наверно, вообще расслабляться, я не понимаю, как это все хорошо, мне это ничего не говорит. Даже когда по всему видно, что все хорошо.
     Костя молчал. Он ничего не говорил, смотря куда-то себе под ноги.
     — Ну вот. Она была внутри вся золотая. Это белое чувство оказалось золотом. А еще мы говорили всю ночь, и я как-то спросил:
     — Почему ты — Наталия? — а она ответила:
     — Ия — это фиалка. А Наташа — это девушка, которая все отдаст, чтобы понять. Я все понять хочу. И все не верю.
     — Ну и не верь, — сказал я случайно. И мы время от времени говорили еще о чем-то. И потом, когда за окном появилось серебро рассвета — я осознаю это только сейчас — ей стало страшно. Я не мог бы понять тогда этого страха. Я не понимал тогда вообще конца. Я не понимаю достаточно четко, чем должно что-либо кончиться, с чего начаться. Да, но кончиться? Она обняла меня и вжалась в мою грудь так, как могла. Она ничего не говорила и лежала так. — Наталия, но почему ты так любишь меня?
     — Молчи, не спрашивай об этом никогда. Лучше закрой меня одеялом. Нет, совсем, и голову тоже.
     И я заметил потом, когда уже совсем рассвело, что на стене была пустая полка, и там валялся открытый на странице с картинкой журнал. Это был фрагмент Троицы — лик Духа Святого. Я сделал, как она сказала, и обнимал ее. Она лежала, прижавшись с силой ко мне. У меня страшно болела голова от чувства, какого никогда не было до того, и мне кажется, оно так и не прошло с тех пор.
     — Ты хранишь меня, мальчик мой, храни до рассвета. Сохрани в зимние ночи.
     Мне было страшно и я прижал ее к себе как мог. А к утру это состояние ее кончилось и она была Наталия, которая дружит с Солнцем.
     — А теперь иди. Ты мужчина теперь. Ты будешь поэтом. То есть нет, это все, что было — не важно, ты поэт, пойми ты это.
     Я несколько не поверил ее словам:
     — Что с тобой?
     — Прости, милый, но ты отдал все. Ты больше ничего не сможешь. И я тоже. Я потому так боялась ночью.
     — Ты не боялась.
     — Иди же.
     И я пошел, и потом повернулся, и она будто плакала, но слез не было у нее, только грудь тряслась. Она сидела на постели, прижавшись спиною к стене. В комнате был голубой свет. Солнце пробивалось сквозь шторы, и я тогда вновь увидел этот журнал.
     — Но можно я поцелую тебя? Я не могу видеть тебя такой.
     — Нет, не делай этого. Иди же. Все, больше ничего не будет.
     — Но я не могу так просто уйти. Я больше ведь никогда не увижу тебя!
     — Иди, я найду тебя сама.
     — Но как?
     — Я прочитаю твои стихи. Я пойму что это ты. Иди.
     — Но я же не буду их писать!
     — Как это не будешь? Нет, будешь, я знаю, — она стояла на коленях на краю постели, положив голову туда, где был мой крест, — видишь, ты сделал то, что не мог сделать. Так что будешь.
     И я чувствовал, как она спокойна. Она за себя была спокойна.
     — Буду. Буду. Буду. На тебе в залог вот эту штуку, — я дал ей кольцо с резинкой внутри, чтобы волосы собирать в хвост, — я это в школе у одной девчонки отнял. И когда не мог вернуть ей, мне дирекция школы какую-то пакость хотела устроить, но тогда я так рассудил: “У Наталии волосы длинные, это ей понадобится”, — я сделал ей хвост, и из ее волос получился такой сноп, что куда как лучше солнечных лучей. И потом она успокоилась и сказала:
     — Все хорошо. Правда, хорошо.
     И я поверил. Она проводила меня. Хотела поцеловать в губы. А потом сказала:
     — Мы свидимся еще. Это тебе вместо поцелуя, правда?
     — Да, конечно, — я хотел сказать ей даже что-то большее, а она сконфуженно приложила палец к моим губам, — да, конечно, это про всё-всё-всё.
     — Договорились?
     — Договорились, — сказал я и вышел, а она потом долго еще у открытой двери стояла. А я был в прострации и заблудился в городе, и набрел на церковь, и от нее струилось это же белое чувство, что было у Наталии.
     — Слушай, но это жизнь, — проговорил Костя, — все бывает.
     — Именно так, с точностью до слова. Мужик мне также сказал, что это жизнь, он сказал, ты откровенно говоришь, и потому, он сказал, это было так.
     — Да нет, здесь не только откровенно, — сказал Костя. Он стоял и смотрел на снег.
     — О Господи, Костя, ну что же мы стоим?! Пойдем куда-нибудь, посидим.
     — Пойдем. Слушай, Димка, что-то делать надо. Надо делать.
     — Ну вот, пойдем пива выпьем?
     — Ну, а что ты еще сделаешь? Что?
     — Ну лучше съездить куда-нибудь.
     — Ну пойдем, выпьем и решим, что делать.
     — Ладно, пойдем, тебе все равно сколько хочешь пить можно, а я не люблю этого.
     — Пойдем, говорю тебе. Со мной кому хочешь можно. Не то, что тебе. Тебя я просто навсегда трезвым оставлю. Обещаю!
     — Да вот, мы пришли уж.
     Они вошли в какой-то бар, выложенный кирпичным орнаментом в шахматном порядке: кирпичи и черные щели меж кирпичами. В зале было четыре колонны. Людей — никого, кроме разве что тихо дремлющей продавщицы. Они взяли пиво и сели у края стены.
     — Я вот тут на барабане играть, кстати, научился, — сказал Костя.
     Димка сидел, прижавшись ухом к щелке на стене и слушал Костю, вглядываясь в него.
     — Кость, послушай, в этих щелках звук как в ракушке.
     — Да, я что-то подобное сыграть хочу. Не на барабане, конечно...
     — Знаешь, куда тебе ехать надо? На море. Слушай, Константин, ты поезжай на море. Хочешь, вместе поедем? Только, слушай, без Анны, ладно, а? Поехали, Кость?
     — А Анна как?
     — Вот  послушай:

Твой крест
Забытый когда-то
И кольцо
С серебром: Спаси — Сохрани
В нем сотня изломанных
Русских сердец
Вот мечется вьюга
В ней лицо
Что когда-то страдало
Гуляю в степи
Дорога напишет
Твои же слова
Ты только забудь
Про Спаси — Сохрани
Ты только послушай
Дыши и терпи
Нет Постой Помоги
Иди же Живи.

     — Но как же Анна-то?
     — Я не знаю, Костя. Я не знаю. Кость, не знаю я.
     И потом они еще некоторое время говорили об этом.
      — Слушай, Костя, я что-то не могу это пиво пить. Хочешь? Давай. На вот, покури.
     Они посидели так еще немного и вышли на улицу.
     — Дай еще сигарету.
     — На, бери. Зажигалка вот.
     Они стояли на большой белой безлюдной площадке перед домом, рядом с большим дубом. Его раскидистые ветви — все без снега — смотрели куда-то вверх. Димка взялся рукой за ствол дерева.
     — Послушай, Костя, я выдумал эту историю. Ее не было.
     — Но как же это?! Ведь было! Ты же говорил...
     — Да не было.
     — Ну хорошо, откуда же ты это тогда взял?
     — Ну, я придумал это... Фантазия, понимаешь.
     — Но как же? Ты мог все это рассказать, только если это действительно произошло с тобой, иначе нельзя!
     — Пойми, Костя, как. Развяжи этот узелок безумный.
     — Но все равно же выйдет, что было!
     — Может. Но понимаешь, такого не могло быть, потому что так не случается.
     — Но ты же знаешь это!
     — Должно быть так, должно было быть так, Костя.
     — Все равно ты не мог знать.
     — Послушай, я пойду.
     — Димка, разреши мне, я позвоню.
     Костя ушел, сел на поезд, и больше его никто не видел. Димка сел на землю под дубом, он забыл там, в баре, шарф, и белый пух летел в расстегнутый воротник. Димка вдыхал эти снежинки, смотря туда, на темную снежную безлюдную улицу, уходящую куда-то вдаль. Потом он встал и пошел к дому, на первом этаже которого был тот бар, где они недавно были. Ветер гнал снежную пыль. Она долетала до подножья дома и останавливалась. Что-то  зеленое мелькнуло в снегу. Димка подбежал к этому пятну, разгреб снег и увидел лежащую там веточку сирени. Он взял ее, счистил снег и пошел на темную улицу. И потом он очень близко перед собой увидел фигуру и женские глаза.



     — Возьмите, вот, этот цветок. Будь, Весна! Ладно? Пожалуйста!

 

[к содержанию]