Метафизика ис(к)усства. Часть 14

борфреза цилиндрическая , Что касается режущей головки борфрезы по металлу ,

Фрэнсис Томпсон в 1877 году

Пояснение Максима Медоварова: Выдержки из статьи, ярко показывающей софийность философии поэзии Ф. Томпсона. Важнейшее я выделил жирным шрифтом.

О.В. Казакова (2003).

По мнению Томпсона, проблемой современной ему поэзии являлось преобладание в ней искусства над вдохновением. Вдохновение – источник поэтического творчества, но это отнюдь не пассивное состояние и не состояние транса, в котором происходит бессознательное фиксирование того, что открывается поэту.

Вдохновение, в понимании Томпсона, это прежде всего результат самоконцентрации и самодисциплины в творчестве.


Откровение, будучи основой всякого творчества, для Томпсона не субъективное переживание, а видение реальности, доступное лишь внутреннему взору (insight). Как бы ни было неудачно словосочетание «объективная лирика», оно все же наиболее точно передает характер его религиозной поэзии. «Объективное» в интерпретации Томпсона по сути становится синонимом «универсального». Подтверждение этому можно найти в его собственных замечаниях о проблеме поэтического творчества: поэт-мистик, который полагается только на свои эмоции, – плохой поэт. Интуиция приобретает в концепции Томпсона огромное значение, интуиция как воля к прозрению. «Поэтическое откровение питается интуицией, которая и есть высшая форма разума, она становится действенной только благодаря созерцанию, которое является наивысшей концентрацией воли» [8, с. 18]. Особое значение, придаваемое Томпсоном интуиции, связано с проблемой абсолютной честности поэта, его безупречной верности своему опыту, со стремлением избежать «фальшивого мистицизма, который есть эмоционализм» [8, с. 18]. В своих записных книжках Томпсон пишет о мистицизме следующее: «Основа мистицизма – видение факта, а не понимание и не переживание» [8, с. 19]. Такое представление о глобальной роли интуиции в творчестве указывает на то, насколько сильна в его поэтике романтическая философская традиция.
С одной стороны, Томпсон разделял концепцию, в которой поэт – проводник (vehicle) Божественного начала, а с другой – требования его к поэзии были таковы, что из них нетрудно сделать вывод о неприятии им поэзии, целиком зависящей от эмоционального настроения автора, его точка зрения такова, что расплывчатость и туманность стиля для него недопустимы, как недопустима и чрезмерная перегруженность произведения эмоциями, не осмысленными и не очищенными разумом: «Поэт-мистик, уповающий только на туманную фантазию, далеко не уйдет. Каждому такому поэту можно посоветовать научиться составлять ясный и логичный прозаический конспект своей философии, краткий и емкий, как страница трактата по схоластике» [8, с. 19]. Томпсон говорит о том, что универсальный мистический опыт и индивидуальные желания и устремления несовместимы друг с другом, поскольку последние всегда приводят к эффекту «фальшивого мистицизма, который есть эмоционализм». Поэт должен помнить, что, как бы ни были велики его замыслы, – он всего лишь подражатель, не более того.
Призвание поэта – заставить увидеть мир в новом свете, вернуть всем привычным нам вещам их первозданную красоту, буквально сделать все вещи новыми. Но язык, на котором говорит поэзия, чаще всего не находит понимания у людей, он отдаляет поэта от них. Проблема поэтического самовыражения заключается в уверенности поэта, что подлинно правдивое самовыражение по природе своей ограниченно. Подобно тому как скульптор, работая с материалом, вынужден считаться с его особенностями и подстраиваться под них, так и человек, пользуясь языком, как средством выражения, вынужден изменять, деформировать свои мысли и чувства сообразно с требованиями языка, говорит он в стихотворении «Юдоль рабства».
В одном из стихотворений Томпсон говорит, что грехопадение затронуло не только сознание человеческое, но и его способность к выражению Высшей истины, что «вместо языка, на котором беседовал с Богом Адам» нам в наследство достался лишь «низкий жаргон», дабы его несоответствие духовной сущности человека всегда служило напоминанием о том, как высоко человеческое предназначение.
Однако эту проблему Томпсон стремится решить посредством поиска «одного-единственного правильного слова», которое способно отразить связи между вещами этого мира и сам Божественный замысел, заложенный в них.

В эссе «Аналогии между Богом, человеком и поэтом» (Analogies Between God, Man and Poet») Томпсон развивает концепцию творения как откровения Бога о самом себе, то есть как об акте самопознания, давшем начало всему, что существует, включая человека и природу.
Томпсон интерпретирует эту проблему с учетом ее актуальности для поэтического творчества. Он начинает с предпосылки о том, что все творение есть отражение мысли Творца. В начале существовал только Бог. И все, что Он создал, было воспроизведением Его знания о Самом Себе. Знание Бога о Самом Себе стало, таким образом, моделью природы и человека, который является, по выражению Томпсона, «пограничным созданием», бытие которого состоит из двух миров – материального и духовного. Таким образом, каждая существующая вещь отражает Божественную идею, которая поддерживает ее бытие и связывает ее не только с Богом, но и со всеми другими вещами во Вселенной (единство Бога и единство в Боге). По мнению поэта, начало Евангелия св. Иоанна Богослова, где говорится, что Слово есть Бог, означает, что Слово идентифицируется с наиболее точным знанием Бога о Самом Себе. Томпсон прекрасно осознавал ограниченные возможности выражения идей средствами языка и знал, что использование термина «Слово Бога» («Word of God») базировалось на психологической аналогии: перед тем, как мы собираемся что-нибудь сказать, мы должны иметь некое ментальное представление. Это представление, или «мыслимое слово», неизбежно предшествует высказанному слову. Иначе можно сказать, что идея Бога о Самом Себе – это Его «ментальное слово», в котором Бог видит свою собственную сущность и одновременно все возможности выражения Себя в создаваемом бытии. Слово, таким образом, есть суть Божественной мудрости и отражение творения в миниатюре (epitome). Фактически Томпсон создал в эссе основу для понимания той поэтической образности, которая была предметом его размышлений в течение многих лет. Если человек и природа были созданы по единой Божественной модели, значит, «природа создана также по образу человека, а человек по образу природы. Во Вселенной должна быть фундаментальная тождественность, скрытая под внешними различиями, и чудо сотворенного порядка заключается в том, что все вещи не превращаются друг в друга, и множественность не свертывается в Единство» [4, с. 119]. Это представление о соответствии между природой и человеком и лежит, по мнению Томпсона, в основе поэтического видения.
Вся поэтическая образность, следовательно, основывается на том, что «человек есть символ, природа – метафора, небеса и земля записаны иероглифами. Вселенная есть метонимия Бога. Она является лабиринтом, в центре которого находится Бог, и Его знание о Самом Себе является путеводной нитью и ключами к этому лабиринту» [4, с. 119]. Это положение было сформулировано Томпсоном в стихотворении «Царствие Божие»:

O world invisible, we view thee,
O world intangible, we touch thee,
O world unknowable, we know thee,
Inapprehensible, we clutch thee!

Невидимый мир на самом деле доступен нам в предметах видимой реальности, к нему можно прикоснуться, когда мы прикасаемся к реальным предметам, он открыт нам во всем, что нас окружает, и единственное, чего нам недостает, – это умения распознать и прочесть его знаки.
Те, кто полагает, что поэт является создателем только воображаемых образов, не понимают того, что поэтическая образность выражает скрытые связи, берущие начало от Божественной идеи, которая скрыта во всех отдельных частях бытия. Поэт через интуитивное понимание этой системы соответствий работает с базой аналогий, укорененных в природе вещей и не имеющих ничего общего с поверхностным сходством. Это утверждение впоследствии будет иметь значение для томпсоновской концепции фантазии и воображения. Каждое основание для метафоры заложено в универсальной системе соответствий. Благодаря этой системе поэт способен открыть между двумя разными вещами то сходство, которое становится основанием для сравнения.
Так же, как теория Воплощения была унаследована Хопкинсом от эстетики Оксфордского движения, теория аналогий Томпсона брала свое начало в представлении оксфордцев, которое унаследовало ее в свою очередь от Кольриджа. Присутствие Бога в природе, согласно эстетике Оксфордского движения, соответствует принципу Скрытого Смысла. Скрытый Смысл подразумевает и то, каким образом Бог проявляет Себя в мире – либо через скрытые намеки, либо посредством символических форм. В неопубликованной лекции Пьюзи «Лекции о Типах и Пророчествах» («Lectures on Types and Prophecies») можно обнаружить следующее утверждение: «Природа открывает нам Божественную истину, которая может быть воспринята каждым; и каждый будет чувствовать, что эта истина не является продуктом его индивидуального сознания, но коренится в самом глубинном сходстве всех существующих вещей…» [7, с. 31].
В поэзии Томпсона проблема природы тесно связана с религиозным чувством и с представлением о мире как о Божественной книге, символы которой поэт должен уметь правильно интерпретировать.

Один из основных мотивов поэзии Томпсона – одухотворенная природа, воплощающая Божественную идею, и так же как и человек, созданная по образу и подобию Божьему. Эта идея, берущая начало от эссе Томпсона «Аналогия между Богом, человеком и поэтом», привела поэта к попытке создания особой символической системы. Для Томпсона центральным образом-символом в ней стало Солнце. Пылающий на высоте огонь – древний символ снисхождения духа в материю. Солнце – Единый Бог – приобретает в поэзии Томпсона огромное значение – значение жертвенности и возрождения, бесконечности бытия, а также неизменной природы Бога.
В «Оде к заходящему солнцу» светило символизирует Христа. Кровь распятия и кровь, окрашивающая Запад перед наступлением ночи, сливаются и становятся символом вечной жертвы, способной вечно возрождаться. Энергия Солнца, проникающая во всё и дающая жизнь, тепло и свет земле, и есть Дух Божий, оживляющий и питающий всякое материальное начало.
Ода была задумана и написана во время пребывания Томпсона в Сторрингтоне, в обители францисканцев, неподалеку от которой находилось Поле Креста, где поэт обычно наблюдал закат солнца. Обращение к Солнцу в «Прелюдии» оды указывает на основной смысл произведения – победу христианства над языческими представлениями, а если говорить точнее, – победу, позволившую христианству усвоить и принять как составной элемент многие мифологические мотивы и символы.
Лейтмотив всей поэзии Томпсона – борьба между духом и эстетикой чувств, между требованиями аскетизма и пристрастиями художника. К Солнцу также относится и глубокая печаль, которую вызывает у поэта сознание замкнутости неизбывного круговорота жизни в «солнечном мире», бесконечная смена жизни и смерти, конца и начала, и грех гордыни, и искушение чувств. Солнце гневно и беспощадно, и в то же время оно – символ бессмертия красоты и гармонии, символ вечной жизни и движения, возникновения и разрушения форм, Солнце – видимое проявление духа. Солнце противостоит вечности Креста как духовного символа освобождения от материального мира.
В «Оде к заходящему солнцу», «Осеннем чертополохе», «Оде восходящему солнцу» образ-символ вбирает в себя черты языческого бога Солнца – Аполлона, бога света, становится синтезом языческих представлений, освященных христианством, и тем самым приобретает универсальное значение. С этой особенностью поэзии Томпсона связана его концепция по поводу язычества и христианизации языческих образов, описанная им в эссе «Язычество старое и новое». Интерес, который представляет эссе, связан с тем, что в нем сформулирована концепция поэта о соотношении христианства и язычества в литературе.
Фактически Томпсон доводит до логического завершения свое стремление к универсализации религиозно-мистического миропонимания в духе католицизма. Здесь можно сослаться на замечание Анри де Любака, в котором речь идет именно о том принципе католицизма, согласно которому вселенская вера включает в себя все существующие и существовавшие прежде представления о Боге: «Принять все, что может быть усвоено» [9, с. 226]. Этот принцип для Томпсона был связан с его стремлением создать универсальную символическую систему, которая бы вобрала в себя символы не только христианства, но и других религий, включая и язычество, с целью создания универсальной поэтической формы выражения мистического опыта поэта. С наибольшей точностью эта идея была сформулирована Д.Г.Ньюманом: «...в языческих религиях и философиях можно найти большую часть того, что, в общем, принимается за христианскую истину, в зачаточном ли состоянии или в каких-то ее аспектах. Так, учение о Троице существует и на Востоке, и на Западе как церемония омовения и ритуал жертвы. Учение о Логосе – платонического происхождения, учение о Царстве Божием – иудейского; учение об ангелах и бесах берет начало у магов, а связь греха с телом – у гностиков <...> Такова в общих чертах фактическая сторона дела, которая предстает перед нами. Милман делает отсюда вывод: "Все, что встречается у язычников, стало быть, не принадлежит христианству". Мы же, напротив, предпочли бы сказать: "Все это принадлежит христианству, стало быть, ничего из этого не принадлежит язычеству"» [9, с 376]. Здесь, таким образом, находится объяснение той свободе, с которой Томпсон, будучи католиком, относился к использованию в своей поэзии символов восточной и языческой мифологии.
Стремление к изображению целой Вселенной, где все абстрактное и далекое предстает ярким и конкретным, где явления природы и смена времен года, земля и стороны света становятся одушевленными, привело поэта к необходимости сформировать свою универсальную систему образов. Броская образность од повлияла на формирование представления о «монументальности» поэзии Томпсона, о чрезмерной усложненности его поэтического стиля и пристрастие к «космическому масштабу» изображения.
Меньше всего поэтический мир Томпсона в этом отношении походит на реальный человеческий мир и более всего на древний мир мифа. Все вещи и понятия, которые превратились в банальные романтические атрибуты, в поэзии Томпсона обретают новизну. Восприятие Томпсона-поэта – это стихийный восторг перед красотой мира, вечного и юного одновременно. Солнце превращается в его оде в огромного льва с огненной гривой («Ода восходящего солнца»), осень приходит в облике «рыжеволосой девушки в залитом вином платье» («Осенний чертополох»), Ангел Марта будит ото сна землю («Из ночи предбытия»), день, как умирающий дракон, «опаляет пламенным дыханием Запад» («Осенний чертополох»). Томпсон стремился создать своего рода символический язык природы, пониманию которого он придавал огромное значение, связывая с ним свое представление об истине. Ибо для того, кто лишен истинной веры, закрыт путь единения с окружающим, для него природа остается немой и чуждой, но для того, кто в каждой вещи способен видеть Бога, она становится книгой пророчеств.